?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Наделенные прекрасными полями, морями и цветами родины, мы не развили в себе прекрасного чувства обоняния. Оно придавливалось и заменилось чувством ненужной терпимости; пришедшие в новую жизнь, мы иногда даже не знаем, как она должна пахнуть... Человек, наделенный чувством эстетического в обонянии, принимающий мир запахов как насущное и даже как профессионал, не может сказать об этом доброго слова. Запах несвежих продуктов и немытой посуды для него — запах бездарности и плохого отношения к желудку. Пресловутую «спираль», ставшую литературно знаменитой, он оставил старому быту. «Черт возьми! Черт возьми! Так могут делать только тибетские кошки!» — ворчал старый парфюмер...

Между тем дела с тибетскими кошками оказались не так уж плохи. Конечно, не завели своих кошачьих питомников, но вот мускус — из нашего оленя — кабарги. В желудке он носит особый мешочек с мускусом для ТЭЖЭ. Потом пошли свои цветы, плантации, стали делать синтетически эфирное масло. Духи пошли. Мыло, уже не черное и без неприличного запаха, кое-как пошло.

Но поиски паспорта тут тоже не кончились, а получили вдруг неожиданное развитие.

Мастер продолжал наведываться в особняк, добиваться, и посол отправил бумажку с просьбой разыскать его, Мишеля, паспорт, который где-то в бурном потоке остановился все-таки в какой-то заводи.

И в первом же месте, куда пришла просьба, перед парфюмером, конечно, извинились и сказали, что произошло просто недоразумение. Никто не может ему запретить выезд. И тут же, чтобы не возиться, выписали ему новый заграничный паспорт. Мастер очень обрадовался и ушел. А просьба пошла дальше. И, дойдя до нужного места, нашла старый паспорт, и туда срочно вызвали мастера. Здесь ему выдали его старый заграничный паспорт и опять извинялись, что произошло недоразумение.

Теперь получилось у мастера сразу два заграничных паспорта! Два паспорта, и по любому из них он мог уехать за границу.

Он мог отправиться в Канн, в Марсель, в Бразилию, на Гавайские острова! На земле открылось сразу много дорог.

И вот тут мастер вдруг никуда не поехал, а остался на заводе. Ему предложили очень выгодные условия: валюта, курорт, поездки за границу. Парфюмер подумал и решил остаться пока на заводе. К тому же завод этот начинал как-то незаметно становиться одним из крупнейших в мире по выпуску продукции. Потом валюта прекратилась, но были другие, выгодные и интересные вещи. Потом было просто некогда, и отъезд опять отодвинулся.

... Я виделся с мастером спустя десять или даже больше лет. Часы на Спасской башне давно уже шли полным порядком. Они звонили. Чтобы попасть на Серпуховку, трамвай огибает стены кремлевские и башни, взбирается по мосту через Москву-реку, в этом месте замедляясь и дребезжа. Я выглянул из окна трамвая: Кремль отражался в воде, как в старой почтовой открытке, только орлов на башнях уже не было, а стояли звезды, и со звездами этими тоже была связана какая-то история с редким мастерством: то ли гранильщики драгоценных камней, то ли позолотчики, которые как-то с трудом уцелели и их разыскали в стране. Долго они были не нужны или нужны, но не могли быть использованы и делали, может быть, не совсем то; словом, вопрос касался редких умений в человечестве и того, как с ними быть дальше.

Этот разговор я прежде всего и начал с парфюмером, приехав в лабораторию. Старик пожевал губами, снял с полочки две деревянные штучки. Сначала я думал, что это настольные безделушки. Оказалось, что они — формы для парфюмерных флаконов. Для каждой марки духов или одеколона нужен свой флакон. Конечно, можно и в бутылку, но если мы хотим европейскую парфюмерию — нужен флакон.

— Изящный флакон, такая же этикетка — без этого мове жанр. Плохой стиль, вовсе не духи, — сказал мастер.

Но прежде чем сделать на стекольной фабрике флакон, нужно дать деревянную модель. Ее не изготовит обычный токарь по дереву, тут требуется выполнение тонкого орнамента и точный геометрический расчет — все тоньше ровно настолько, насколько толще будет стеклянное.

И вот, оказывается, есть только один человек, который умеет делать эти штуки. Его зовут товарищ Жуков. Он приходит на фабрику брать рисунки. Раньше их было двое, один уже умер. Мастер говорил, указывал на нелепость, но это посчитали, очевидно, за мировыми вопросами мелочью. Производство парфюмерии крупнейшее в мире, а формы делает один кустарь — товарищ Жуков.

— А во Франции? — задал я каверзный вопрос.

Тут мастер вскинул на меня глаза с выражением, от которого мне стало все понятно и неловко.

— Лалик! — воскликнул мастер, воздевая глаза к небу. — Лалик и Фализе! Лучшие ювелиры Парижа работают для Коти. Лалик — флаконы, и Фализе — этикетки, это, конечно, для Коти, Убигана, Лебена, фирм дорогих духов. Но фирм много, мастеров еще больше.

Не лучше оказалось с этикетками. После этикеток какого-нибудь Фализе, которые я себе представляю — почти Бенвенуто Челлини, — ярлыки, отпечатанные на грубой бумаге, с перекошенными рисунками и несовпадающими красками, конечно, не радостное зрелище. Кожаные футляры в ходу за границей для лучших духов, — у нас не нашли подходящей кожи. И не нашли тысячи метров шелка.

— Я запросил организации, — сказал мастер плачущим тоном, — дайте розового шелка. Мне говорят! розового нет, берите фиолетовый или красный. Красный шелк! Для футляров! Вы представляете себе это?

Тут я с удивлением убедился, что старый француз вовсе не перевоспитался за эти долгие годы, Нет! Он все брюзжит и недоволен. Он по-прежнему любит мелкобуржуазные розовые футляры и хочет какие-то необыкновенные этикетки. Этакие фигли-мигли!

И тут же я порадовался, что он недоволен. По крайней мере — все выкладывает начисто, что плохого на производстве. А то, не дай бог, нападешь на этакую нашу, но казенную личность, все-то он распишет и все-то у нас, мол, мировое и самое что ни на есть лучшее.

Чего там говорить, по части футляров и флаконов не мешало бы нам догнать черносотенного Коти... Шампанское есть шампанское, цветы есть цветы, и если уж выпускать очень тонкие и хорошие цветы, то нужно их выпускать «ком иль фо», потому что это первая половина дела. Спросите на этот счет у покупательниц. Они не желают знать, что чья-то беспомощность виновата в этом довольно-таки пиковом деле с некоторыми редкими профессиями.

Художники для промышленности — вопрос сложный, и раньше он тоже не решался одними ремесленными школами и училищами. Тут мастер Мишель рассказал мне о мальчиках Баккара. Знаменитая фирма, выпускавшая хрустальную посуду «Баккара», держалась на мастерстве; ее мастера обучались там своему непревзойденному искусству с малых лет, как обучаются циркачи или музыканты. Да и сам он, Мишель, готовился в парфюмеры с юности. Если учесть наши темпы, наши условия, наше уменье, можно необходимые строки эти подтянуть, сократить. И мастер Мишель не раз говорил все это, но голос француза тонул в огромных вопросах и планах как некая досадливая и чудаческая мелочь.

Мастеру давали помощников — учеников. Их было ровно двенадцать. Мастер встречает их и теперь; один работает художником в клубе фабрики «Свобода», другой — секретарем комсомольской ячейки, третий ушел в токари. Он ушел потому, что получает теперь не 80 рублей, как помощник парфюмера, а 250.

... За всеми этими серьезными разговорами фабричный день кончился, и мы с мастером, одевшись и оставив за спиною колбы, планы и проценты, направились к трамваю. Вечер открылся, нам сразу и хорошо — после дерущихся эфирных масел тишиной, ровным воздухом.

— Рыбу я не люблю ловить: скучный сидишь, — сказал француз, остановившись, посмотрев на небо и вдруг сделав быстро руками. — Лучше охота: идешь себе, сейчас пиф-паф!

Я засмеялся и понял вдруг, что все-таки неясен мне еще этот француз, что-то я забыл спросить. Осторожно начал я подходить сбоку; ну, хорошо: мастер запахов, очень тонкая организация, как это — в мироощущении, в обыденной жизни? Тоньше ли чувствуются недостатки, грубость жизни? Ну, скажем, в запахах.

— О да! — живо сказал мастер с необыкновенной плачущей выразительностью и французским выговором. — Ви знаете: эти ужасный... Эти ужасный макароны!

Он взялся за нос.

Здесь мы подошли к трамваю, втиснулись в переполненный вагон, и я видел перед собою мастера не среди его дела, а как бы в ином виде, и это часто дает человека острее. Он стоял, как обыкновенно в трамвае: стиснутый толпой москвичей, держась за ручку, ехать ему было в другой конец города, в Марьину рощу, и я спросил — как же не дают ему автомобиль? Оказалось — машина есть, но часто где-то в разъезде.

— Мой нос, — сказал мастер, берясь опять за нос. — Маленький насморк — нельзя работать. Трамвай — очень трудно...

И действительно, ведь как подумаешь: обычный нос, один нос человека, черт возьми, а здесь куда важнее всех тех дел, по которым раскатывает конторская машина. От этого носа прямо зависит фабрика! И вот происходит «недооценка носа», и не от невнимания к мастеру совсем, человеку дают все условия, максимум забот, хорошую квартиру, прекрасную зарплату, курорты, а вот машину, пустяк какой-то в стоимости, но, может быть, самый главный для работы, — не могут дать мастеру машину целиком. Человек вежливый не будет напоминать каждый день — мой нос, мой нос, — а сами забывают. «Подумаешь, мол, насморк». Что это, спросил я себя, кусочки старого? А лаборатория с ужасным ароматом? Ведь если подумать — все эти романтические бумажки, которые нюхаются в лесу, вынуждены, убоги, и это просто безобразие, что нет самостоятельной изолированной лаборатории...

Оглянувшись в трамвае, я тем временем заметил странное поредение вокруг нас. Неужто запах, везомый нами из лаборатории, впрямь виною этому явлению? В самом деле, я замечаю лица, обнюхивающие воздух. Москвичи, это едет человек, дающий вам ароматы.

Трамвай наш между тем выскочил на свет, пошел по мосту, снова открылся нам Кремль, башни, звезды с мастерски гранеными камнями. Они сверкали сейчас в холодном небе, при закате, как библейские. Торжественная тишина проникла в трамвай. Слева открылась площадка будущего дворца.

— Дворец Советов, — сказал мастер, с почтением нагибаясь к окну. — Мне заказывали сделать духи «Дворец Советов». Что вы думаете об этом?...

Что я думаю об этом? Мастеру заказали новую композицию: чтобы обязательно отразить в ней строительство Дворца Советов. «Как пахнет строительство? Я могу сделать вам запах известки. Его не будут покупать». Он был по-прежнему простодушным французом и вещи понимал прямо; могут пахнуть фиалки, туберозы, гиацинты, но что значит духи о строительстве? Это не музыкальная композиция. Его пробовали уговорить, и он задумался. Он схватил свои бумажки, побежал в лес и долго сочинял там «запах соцстроительства», что-то сделал и принес. Запах нюхал совет, — и художественный совет, есть такой, — собираются и нюхают, — и нашли, что запах не тот. Духи отвергли.

Но зато были сделаны и выпускались духи «1 Мая» и другие подобные духи. Они быстро сошли с рынка. Некоторые лицемерные блюстители нравов, которые на большие изменения нашей жизни смотрят как; на этикетку, а не как на жизнь человеческую, запретили хорошие духи «Карте», потому что они «напоминали об азартных играх», и долго пытались задушить «Кармен», известную всем «Кармен», потому что она-де... женщина легкомысленного поведения. Эти тартюфы переименовали котлеты вместо того, чтобы хорошо их делать. Пожалуй, для культуры и революции лучше, если мыло и духи будут не с громкими ярлыками, но зато хорошие и побольше и пусть пахнут товарищам людям хорошими цветами. Я сказал мастеру все, что я думаю по этому поводу...

— Правильно. Я вам очень благодарен, — сказал француз и пожал мне руку.

И тут он рассказал мне многое волнующее из своей парфюмерной и частной жизни. Лориган и Коти уже не эпоха. Это у нас многие думают, что эпоха, а па самом деле не эпоха: нет спроса, давно устарели. И у нас, не знают вообще, что в Париже. В Париже есть сейчас духи Шанель: пять тысяч франков флакон. Но это, конечно, глупость, пыль в глаза, для аристократов. Коти сказал: «Нужны духи, которые недоступны для прислуги». А у нас другое: в 1933 году на парикмахерский одеколон пошло 3 тысячи кило эфирных масел, а в 1935 году уже 17 тысяч! Каково? Конечно, это одеколон, но и духи, хорошие духи. У Коти в день проходит 200 кило масла, а через нашу фабрику 1000 кило, тонна. «Ан-гран» — в крупном масштабе. Тонна! Мы уже самая крупная фабрика в мире. А на кило масла идет тонна цветов! У нас уже свои плантации. Но пока мало. В Туле запроектирован новый комбинат. Это Днепрострой запахов. Вот там будет лаборатория! Только нет у нас кокоса и амбры нет. Амбра — ароматическое вещество. Его кит выбрасывает. Говорили нашим китоловам — организовать сбор амбры, — ничего не сделали. Хорошо в Париже — там амбры много...

Я видел, что мысли старого мастера ушли далеко, они бились между Парижем и Москвой, а трамвай наш двигался по Москве, вечерней нашей Москве, и мне пора уже было покидать этот трамвай.

— Я сам духов не употребляю. И жена моя не употребляет никаких, — сказал вдруг мастер. — Не любим. Ну их! Я охоту люблю, прогулки. Сейчас в лесу хороню. У меня помощники сейчас хорошие, только говорю я все время: пусть их на плантации посылают и просто к морю погулять. Пускай природу знают...

И тут мне показалось, что раскрылось главное, прежде мне неясное в этом человеке, и что тут для парфюмерии и от жизни: простой и хороший француз и человек любит цветы и всяческую природу. Вот и все. И почти нашел уже тот утерянный важнейший вопрос, ненужно было сходить, и тут я спрыгнул с трамвая.

И когда спрыгнул, вдруг вспомнил все: спросить о паспорте. Читал я, что мастер Мишель решил принять советское гражданство. Захотелось узнать: как пришел он к этому, даже думал вернуться, но понял, что вопрос совершенно праздный. Это было уже, когда трамвай катил быстро под гору и далеко за освещенным окном вагона мелькнуло среди толпы москвичей лицо пожилого француза с седыми усами.

Latest Month

June 2017
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Powered by LiveJournal.com